Джон Беньян.

Стихотворные главы «Путешествия пилигрима»

Путешествие пилигрима» Джона Беньяна — одно из самых известных произведений английской литературы всех времен. В какие-то моменты времени по количеству тиражей эта книга соперничала с классическим переводом Библии на английский язык, известным как «Библия короля Якова». Лишь при жизни автора было отпечатано более 100 тысяч экземпляров! «Путешествие» было переведено на множество языков, причем на русский – несколько раз. Первый русский перевод был сделан в XIX веке Юлией Денисовной Засецкой, дочерью героя войны 1812 года Дениса Давыдова.

В английском оригинале «Путешествия пилигрима» первая глава предваряется большим стихотворным предисловием, которое называется «Апология книги». Засецкая по каким-то причинам не стала перекладывать его на русский язык. Вместо этого она предварила издание своего перевода «Путешествия» небольшим стихотворением «Странник», написанным в 1835 году Александром Сергеевичем Пушкиным. Однако данное произведение великого поэта представляет собой не перевод беньяновского предисловия, пусть даже сокращенный, а поэтическое переложение первой главы «Путешествия». 

Так же в английском тексте присутствует небольшой стихотворный эпилог, представленный как последняя глава произведения. Засецкая перевела его полностью, однако она сделала это прозой, никак не обозначив поэтическую форму оригинала.

Желая исправить эти упущения, я сделал перевод — или, правильнее сказать, поэтическое переложение до сих пор неизвестных читателю частей «Путешествия пилигрима». Однако прежде хотелось бы кратко рассмотреть эти тексты с точки зрения их формального устройства. Это поможет не только тоньше понять их, но и лучше узнать Беньяна как поэта, ведь в таком качестве он почти не известен русскоязычному читателю.

И предисловие, и эпилог к «Путешествию пилигрима» по сюжету никак не связаны с самой этой книгой. Как видно из названия предисловия – «Апология книги, написанная ее автором» — оно представляет собой отстаивание автором аллегорической формы повествования от потенциальной критики. Также предисловие включает несколько авторских размышлений по поводу выбранной формы и обращение к читателю с предложением самостоятельно оценить пользу предлагаемой книги.

Поэтическая форма «Апологии» не отличается утонченностью и проработкой, это всего лишь носитель аргументации. Она не оправдывает ожиданий, связанных с поэзией как особым способом языкового и ритмического высказывания. Текст написан рифмованными двустишиями, преимущественно на основе ямбического метра, однако регулярность размера не является для автора приоритетной. Ритм постоянно уступает место синтаксису: строка растягивается или сжимается в зависимости от логики фразы, а не от метрического шаблона. В результате стихотворная речь приближается к ритмизованной прозе, создавая эффект устного рассуждения, зафиксированного в строках. Это ощущение усиливается отсутствием ритмических кульминаций и метрических контрастов: стих не структурирует мысль, а лишь сопровождает ее.

Рифма в тексте проста и предсказуема. Она почти всегда парная и редко несёт смысловую нагрузку. Ее функция минимальна: она маркирует завершенность высказывания и облегчает восприятие текста, не формируя при этом образных или семантических узлов. Рифма здесь выступает не как поэтический инструмент в строгом смысле, но скорее как риторическое средство, обеспечивая связность и запоминаемость речи.

Строфическая организация практически отсутствует. Двустишия следуют друг за другом без формирования устойчивых строфических единиц или повторяющихся композиционных модулей. Визуально и структурно текст не делится на законченные поэтические блоки; его внутреннее деление определяется исключительно ходом аргументации. Это сближает стихотворение с логически развернутым трактатом, в котором строки служат лишь технической разметкой речи.

Синтаксис играет в тексте доминирующую роль. Беньян активно использует длинные периоды, сочетающие утверждения, уточнения, возражения и выводы в рамках одной синтаксической конструкции. Частые вопросительные и повелительные формы создают эффект диалога, а местами и проповеди. По сути, перед нами прозаический синтаксис, механически распределенный по стихотворным строкам.

 Лексический уровень полностью соответствует этому формальному выбору. Слог ее очень простой, почти разговорный, лишенный орнаментальности и образной избыточности. Тропы используются крайне экономно и никогда не разворачиваются в самостоятельные образные поля. Даже там, где возможна метафорическая разработка, автор ограничивается функциональным обозначением, избегая эстетического усложнения. Это подчеркивает утилитарный характер формы: стих не должен привлекать внимания к себе, он должен оставаться прозрачным.

Композиционно текст представляет собой непрерывный поток рассуждений, в котором можно выделить логические этапы — постановку проблемы, формулировку возможных возражений, ответы на них и обращение к читателю — однако эти этапы никак не маркированы формально. Отсутствие рефренов, повторов или смены ритмического рисунка усиливает ощущение непрерывности и делает восприятие текста близким к живой речи.

Таким образом, формальная организация «Апология» строится на систематическом ослаблении поэтических признаков. Метрика нестабильна, рифма элементарна, строфическая архитектура отсутствует, а синтаксис и логика аргументации полностью доминируют над стихотворной структурой. В результате возникает парадоксальная форма: это стихотворение, сконструированное таким образом, чтобы минимизировать ощущение поэзии как таковой. Поэтическая форма здесь не самоценна и не выразительна, а служит дисциплинированным, почти незаметным каркасом для риторического высказывания.

Дж. Беньян. Апология книги, написанная ее автором

Однажды взяв гусиное перо 
Не ведал я, что выйдет столь хитро: 
Из малых мыслей книжица родится, 
Затем другая вслед за ней явится. 
Коль сразу бы грядущее я знал, 
Быть может, труд бы сей не начинал. 

Но коль он начат – доброго пути! 
Желая вслед Евангелью идти, 
Я спутником избрал иносказанье: 
С ним радостно шагать к богопознанью. 
Нас ожидают двадцать приключений, 
В корону два десятка украшений, 
Иль более того. Ума игра 
Их гонит ввысь, как искры от костра. 

«Ну, нет, – скажу я спутнику, – постой, 
Не будь столь скор. Ведь надо нам с тобой 
Так изложить всё, чтоб доступный слог 
Надежно пониманию помог». 

Так и сбылось, хоть я не хотел 
Пером водить тщеславных ради дел. 
Я следовал за горнею мечтой, 
Не зная сам, где путь проляжет мой, 
Ни славы не ища, ни одобренья, 
Ни самости своей довлетворенья. 

Писательству отдавши лишь досуг, 
Я от трудов своих не прятал рук. 
И, за мечтою направляя ум, 
Не убегал вседневных тяжких дум. 

Листы бумаги вязью покрывая, 
Дерзанье мысли в слово обращая, 
Я за мечтою, как ловец, спешил. 
Чтоб в смысл облечь движения души, 
Я фразы складывал к одной одну, 
Им придавая ширь и глубину. 

Составивши, вконец, из слов рассказ, 
Его я судьям предал тот же час. 
Пусть изрекут они свой приговор: 
Смерть или жизнь, признанье иль позор. 
И вот уже одни изданья чают, 
Другие же им строго возражают. 

Решил я – коли судьи не согласны, 
Решение приму я самовластно: 
Пусть то, чему перо придало вид, 
Тяжелый пресс печатный завершит. 

Сей пресс есть неподкупный судия, – 
Так помышлял один с собою я, – 
Лишь он докажет справедливость тех, 
Кто книжице предсказывал успех. 

Когда же книгу я не сдам в печать, – 
Так я в уме продолжил рассуждать, – 
То, ублажив одних, иных друзей 
Я лишь обижу робостью своей. 

А вы, кто против книги суд вершили, 
Простите мне! Ведь тут уж «или-или». 
Все те, кто за – суть также братья вам. 
Так пусть теперь читатель судит сам. 

Тут для обиды вовсе нет резона, 
Что дело вкуса – нет над тем закона. 
Но, что б я лучше объясниться мог, 
Такой позвольте привести урок. 

Да, речь моя местами не ясна, 
Но движима одним добром она. 
Так темный облак почву увлажнят, 
Тогда как светлый втуне пролетает. 
Но если вдруг и он дождь дарит людям, 
За светлость разве мы его осудим? 
Любой пусть цвет имеют в небе тучи, 
Коль землю поят их струи могучи. 
Когда сады подарят сладкий плод, 
Чья влага в нём – никто не разберет. 
Сколь глупо отказаться от плода, 
Сказавши, мол, что влага в нем не та! 

Иль посмотри: умелый рыболов 
Для ловли снасть использовать готов. 
Имеет сети, удочки, крючки, 
Наживкой служат хлеб и червячки. 
Но люди скажут рыбаку спасибо 
Не за червей иль крючья, а за рыбу. 
Сеть брал рыбак, иль помогла блесна – 
Нет разницы, когда уха вкусна. 

А вот охотник: можно ль перечесть, 
Уловки, что в его запасе есть: 
Силок, приманка, нож и арбалет... 
Он то бежит, то ляжет на земле, 
То свистом манит птицу, то зерном, 
И помышляет он лишь об одном: 
Добычу взять, иль так, или иначе – 
Но всё ж бывают дни и без удачи. 

Порою перл, прекраснейший на вид, 
Лежит, в безвидной раковине скрыт. 
Коль может столь невзрачное уродство 
Таить в себе красу и благородство, 
То и среди обычного песка 
Имеет смысл злато поискать. 
Так книжица моя: проста на вид, 
Она немало мудрости таит. 
А ведь порой наоборот бывает: 
Слог утонченный пустоту скрывает. 

«И всё же этой книжице твоей 
Не устоять перед судом людей». 
«Но отчего ж?» «Твои слова – туман. 
Уж не таится ли средь них обман?» 
«Так разве прежде в мире не бывало, 
Что б в слов тумане истина сияла?» 
«Но ясность куда лучше для познанья, 
Лишь ослепляет ум иносказанье». 

Да, ясность хороша, готов признать, 
Чтоб волю неба людям объяснять. 
Но где потребна образная речь, 
Там ясностью не грех и пренебречь. 
Не станешь ведь ты обвинять Христа, 
За то, что в притчах Он отверз уста? 
Напротив, ты сквозь сумрачный покров 
Дерзаешь смысл искать священных слов. 
Что «агнец» значит или «голубица»? 
Что в этих образах могло сокрыться? 
Блаженным, без сомненья, станет тот 
Кто разуменье притчи обретет: 
Его дорогу, воссияв средь туч, 
Осветит благодати Божьей луч. 

Так не спеши же прокричать мне вслед, 
Мол, груб твой слог, и ясности в нем нет. 
Не всё то правда, что понятно людям, 
Не всё то ложь, что притчей звать мы будем. 
Чем зла легко понятного искать, 
Познаньем лучше душу утруждать. 

Пусть моя книга сумраком богата: 
Как в сундуке, в ней скрыто правды злато. 
Так древние пророки предсказанья 
Таили под плащом иносказанья, 
И ныне нет греха о Боге слово 
Облечь, как ризой, образов покровом. 

Писанье всё, известно нам давно, 
Метафорами, притчами полно, 
Священные его содержат строки, 
Неясные слова, полунамеки, 
Но через них прямые бьют лучи, 
Собой легко пронзая мрак ночи. 
Взор, критик мой, к себе ты обрати: 
Какие в жизни ты прошел пути? 
И ты, признай, порой во тьме блуждал, 
И доброе с зазорным сочетал. 

Что делать, критик мой? Пускай на суд 
Бесстрастный нас с тобою приведут. 
Увидишь: станет правда пред судом  
Превыше лжи в футляре золотом. 

Хоть правда ходит в латаном плаще, 
Но слово ее будет не вотще: 
Светлит она умы, вершит суды, 
Людскую волю движет на труды, 
Собой воображенье наполняет, 
Скорбей житейских ношу облегчает. 

Ту правду прославлял апостол Павел, 
Всех басен выше он ее поставил, 
Но и апостол образов язык 
Употреблять в писаниях привык: 
Лишь те достойны клада золотого, 
Кто откопать его в земле готовы. 

Тебя, мой друг, обидеть не желаю, 
Быть может, в мыслях снова я плутаю? 
Во что, скажи, свою я должен речь 
Для пониманья лучшего облечь? 
И, хоть я слишком долго говорю, 
Три аргумента вновь я повторю. 

Во-первых, я не смог найти запрета 
На слово, что в метафору одето, 
На то, чтоб прибегать к иносказанью, 
Чтоб истины облегчить всем познанье. 
Запрещено темнить, чтоб спрятать ложь – 
Но у меня ее ты не найдешь. 
Да что запрет? Имеют разрешенье, 
Святым примером данное веленье: 
Сам вечный Бог, премудрости Печать, 
Благоизволил притчами вещать. 
За Ним смиренно следуя, и я 
Одену в притчи правду бытия. 

Вторая правда в том, что сила слога 
Звучит сильнее в форме диалога: 
Так думали и прежде мастера, 
Великие служители пера. 
Не все они, увы, достойно жили, 
Но тем из них, что истину любили 
Пусть Бог воздаст достойно за старанье. 
Их труд – для нас с тобой благодеянье. 
Не Сам ли Бог, Господь небесных сил, 
В книгописателей Свои таланты влил? 

И, наконец, ведь Библия святая 
Порой вещей названия меняет: 
Беря предмета имя одного 
Она другому придает его. 
Так отчего мне так не поступить? 
Ведь не желаю правды я сокрыть, 
Но, сердцем искренним ее любя, 
Тебя, мой критик, книгу, и себя, 
Я предаю Тому, Кто правду любит, 
А ложь бесчестную немедля губит. 

Я в книге расскажу про приключенье 
Того, кто ищет вечного спасенья: 
Откуда он, куда теперь стремится, 
Что у него внутри, в душе творится, 
Что совершает и не совершает, 
Когда к своей он цели поспешает. 

Еще про тех я в книге расскажу, 
Кто в жизни придавались кутежу – 
Чтоб через их пример ты смог понять 
Как попусту свой век не промотать. 

Коль ты словам доверишься моим, 
То станешь в этой жизни пилигрим. 
Коль ты поймешь той книги наставленье, 
Придешь надежно в горние селенья. 
Ленивцу книга эта труд дарит, 
Слепец с ней Божьи истины узрит. 

Желаешь ли сокровище иметь? 
Желаешь смыслы притчей разуметь 
И в памяти легко хранить своей 
Уроки всех тобой прожитых дней? 
Прочти моих тогда ты запись дум – 
Они острее сделают твой ум. 

Не густо, скажешь, у тебя ума? 
Но речь моя – она проста весьма. 
Да, моя книга только что сложилась – 
Но мудрость древняя в ней отразилась. 
Желаешь ли тоски рассеять тьму? 
Найти веселье сердцу и уму? 
Премудрые загадки разгадать? 
Пытливый ум раздумьем развлекать? 
Желаешь ли без пищи насыщаться? 
Одновременно плакать и смеяться? 
Одновременно грезить и не спать? 
Видения, читая, созерцать, 
Но как лишь час настанет пробудиться, 
К делам своим обычным возвратиться? 
Не знаешь сам? Тогда, прошу, рискни, 
И книгу в руки поскорей возьми, 
Увидишь сам: и сердцу, и уму 
Она подарит благо твоему. 

Дж. Беньян. XXII глава «Путешествия пилигрима»

Читатель! Вот, я свой поведал сон. 
Когда тебе понятен будет он, 
То пользу вскоре принесет безмерно – 
Лишь разумей ты сказанное верно, 
Ведь тот, кто пониманью скажет «нет», 
Себе немалый причиняет вред. 

Не придавай излишнего значенья Ты образам. 
Они – лишь плод виденья, 
Не поднимай их спешно ты на смех, 
Оставь невеждам сей постыдный грех. 
О наносном и внешнем ты забудь, 
Чтобы узреть сокрытую мной суть. 

Поднимутся словесные покровы, 
Иносказанья, что скрывают слово, 
Потребное всем тем, кто в жизни ищет 
Уму и сердцу искреннему пищи. 

Да, речь моя груба и простовата – 
Но и в песке порой бывает злато. 
Не отвергают сладкого плода 
За тем лишь, что в нем косточка всегда. 
И если впрямь слова мои пусты – 
Пусть явятся мне новые мечты.