18 Мф. 9, 9–17

Евангелие от Матфея, Мф. 9, 9–17

ГЕРДЕРОВСКИЙ БИБЛЕЙСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

 

СВЯЩЕННОЕ ПИСАНИЕ.

ПРАКТИЧЕСКОЕ ТОЛКОВАНИЕ

 

Виллибальд Лаук

Комментарий на Евангелие от Матфея^[1]

17 Мф. 8,28 – 9,8

____________________________

ПРИЗВАНИЕ АПОСТОЛА МАТФЕЯ. НЕПОСТЯЩИЕСЯ УЧЕНИКИ. 9:9–17 (Мк. 2:13–22; Лк. 5:27–38)

9 Проходя оттуда, Иисус увидел человека, сидящего у сбора пошлин, по имени Матфея, и говорит ему: следуй за Мною. И он встал и последовал за Ним. 10 И когда Иисус возлежал в доме, многие мытари и грешники пришли и возлегли с Ним и учениками Его. 11 Увидев то, фарисеи сказали ученикам Его: для чего Учитель ваш ест и пьёт с мытарями и грешниками? 12 Иисус же, услышав это, сказал им: не здоровые имеют нужду во враче, но больные, 13 пойдите, научитесь, что значит: милости хочу, а не жертвы? Ибо Я пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию.

14 Тогда приходят к Нему ученики Иоанновы и говорят: почему мы и фарисеи постимся много, а Твои ученики не постятся? 15 И сказал им Иисус: могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними жених? Но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься. 16 И никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небелёной ткани, ибо вновь пришитое отдерёт от старого, и дыра будет еще хуже. 17 Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают; но вино молодое вливают в новые мехи, и сберегается то и другое.

Итак, Иисус вышел из дома, где произошло исцеление расслабленного, и, как сообщает Марк, направился к морю. Поскольку вокруг Него теснилось множество народа, Он стал учить их (Мк. 2:13). Это, вероятно, заняло немало времени. (9) Окончив поучение, Он пошёл дальше и, проходя мимо места сбора пошлин, увидел сидевшего там человека, «именуемого Матфеем». Это было его второе имя, которое он, возможно, получил позже от Иисуса. По Марку и Луке его звали Леви́ем, и он был сыном Алфе́я. Имя «Матфей» означает «дар Божий».

Сборщики пошлин пользовались среди иудеев самой дурной славой, какую только можно себе представить. И в Евангелии они нередко упоминаются в одном ряду с «грешниками». Сбор пошлин у римлян – и, надо полагать, так же обстояло дело при зависимом от Рима тетрархе Ироде – был, в отличие от сбора налогов, не в руках государственных чиновников, а передавался частным откупщикам, бравшим подряд на определённый таможенный округ. За это они ежегодно должны были уплачивать государству установленную сумму. Это было рискованное предприятие: если удавалось собрать больше, излишек оставался откупщикам; если меньше – убыток ложился на них. Правда, размеры пошлин были фиксированными; но откупщики умели добиться того, чтобы их служащие – мытари, то есть те, кто непосредственно собирал пошлины, – обеспечивали им прибыль. Да и сами мытари, конечно же, пеклись о том, чтобы не остаться без своей доли. Поэтому в талмудических текстах мытари, как обирающие народ, ставились на одну ступень с разбойниками. От них не следовало принимать даже пожертвований на общественное призрение бедных, поскольку эти деньги считались приобретёнными нечестным путём. Презрение к мытарям, которые к тому же из-за постоянного общения с язычниками считались ритуально нечистыми (см. комм. к 8:6), заходило так далеко, что распространялось даже на их семьи. «Нет семьи, в которой был бы мытарь и все остальные не были бы мытарями», – говорится в Талмуде. Такого человека и встретил Иисус, – и сказал ему: «Следуй за Мною». Иисус нисколько не считается ни с человеческими предрассудками, ни с сословными различиями. Сперва Он избрал Своими апостолами необразованных рыбаков, а теперь – мытаря. Он смотрит не на внешнее, а в сердце, способное воспринять добро. И пусть даже это сердце покрылось коростой греха, – Его благодать размягчает и смывает её. «И он встал и последовал за Ним».

Надо полагать, Матфей уже знал Господа, жившего в Капернауме, и, вероятно, не раз слышал Его проповедь. Благодать, должно быть, уже давно пробивалась к его душе, но не могла проникнуть в неё, потому что он слишком любил свою кассу. Теперь же он слышит из уст Иисуса всего два коротких слова, обращённых прямо к нему: «следуй за Мною»; взгляд Иисуса встречается с его взглядом – и он встаёт, оставляет всё (Лк. 5:28) и следует за Ним. Человек, прежде не знавший иной цели, кроме денег, денег и ещё раз денег, оставляет всё нажитое и отныне знает лишь одно сердечное стремление – следовать за Ним, куда бы Он ни пошёл (Откр. 14:14). А после смерти Иисуса Матфей странствует по миру, не страшась ни трудов, ни опасностей, ни ненависти, ни гонений, чтобы благовествовать Его, и наконец мученически умирает за Него.

Было, должно быть, что-то особенное в глазах Иисуса, в Его голосе – нечто покоряющее и друзей, и врагов. Когда Он проповедовал в Назарете и разъярённая толпа вытолкала Его из города и повела к краю горы, чтобы сбросить вниз, – люди расступились от Его взгляда, и Он, пройдя посреди них, удалился (Лк. 4:30). Когда грубые воины пришли схватить Его и Он сказал: «Это Я», – Его взор и голос повергли их на землю (Ин. 18:6). И сколько раз фарисеи, когда Он перед всем народом обличал их метким ответом и одерживал над ними верх, готовы были, как дикие звери, броситься на Него, – но Его взгляд удерживал их. И этот же взгляд исторг у Петра горькие слёзы покаяния (Лк. 22:61).

(10) Последующее повествование у Матфея и Марка оставляет неясность: можно понять его так, будто Иисус возлежал за трапезой в Своём доме, – ни тот, ни другой евангелист не считает нужным особо упоминать, что обращённый мытарь пригласил Спасителя к себе. Лука, однако, прямо говорит: «Левий сделал для Него в доме своём большое угощение». Значит, он, по-видимому, был человеком состоятельным – судя по отдельным свидетельствам Талмуда, для «большого угощения» требовалось довольно многое. По нашим понятиям, пожалуй, вполне хватило бы уже предварительных блюд, подававшихся на двух или трёх больших подносах, и десерта, когда предлагались сладости, но также солёная рыба и другая снедь. Однако всё это было ничто по сравнению с основной трапезой: тут блюда следовали одно за другим, и конца и края не было видно. Конечно, далеко не каждому выпадала такая удача, как рабби́ Иуде (ок. 110 г.), которому на пиру у экзиларха – главы вавилонских иудеев – подали восемьдесят блюд. И он отведал от каждого, хотя незадолго до этого уже ел. Рабби Иешуа́, сын Левия, во время одного посещения велел подать Рабби Хийе́ Старшему (ок. 200 г.) двадцать четыре блюда.

Основную часть трапезы после предварительных блюд вкушали полулёжа. Человек располагался на невысоком ложе, вытянув ноги назад, опирался левой рукой на подушку, нередко весьма дорогую, а ел правой. Столовых приборов не было: пищу брали пальцами и заворачивали в хлебные лепёшки. Такая трапеза сопровождалась множеством обрядов – омовениями рук, различными благословениями и славословиями. О некоторых вопросах, связанных с этими обрядами, последователи Шамма́я и Гилле́ля вели весьма серьёзные споры – например, следует ли по окончании трапезы сначала вымыть руки, а затем убрать стол, или наоборот. Разумеется, за такой трапезой было и немало напитков. Крепкое южное вино всегда в значительной степени разбавляли водой. Для саронского вина действовало правило: одна часть вина на две части воды^[2].

Надо полагать, Сам Господь не находил большого удовольствия в подобных пиршествах. Но по Своему человеколюбию Он не уклонялся от таких приглашений, хотя злонамеренные враги и называли Его за это «человеком, который любит есть и пить вино» (Мф. 11:19). Возможно, Он радовался тому, что Его ученики могли хорошо поесть. Но ещё больше радовало Его доверие многочисленных мытарей и грешников, приглашённых вместе с Ним. Эти люди чувствовали себя рядом с Ним по-настоящему свободно. Он обращался с ними не так, как некоторые богачи или благочестивцы обращаются с бедняком и грешником, когда слишком очевидно, как покровительственно они к нему снисходят со своей высоты. Напротив, Своим тонким, деликатным обращением Спаситель возвышал их до Себя, ничем не задевая. (11) Фарисеям же – по Марку, это опять были книжники, принадлежащие к фарисейской партии, – всё это совершенно не нравилось. Одно из главных их правил требовало даже от «ученика», чтобы он не ел вместе с ам-хааре́ц (см. комм. к 5:41 и 9:3). К Самому Иисусу они, правда, подойти не решаются, – поэтому стараются смутить Его учеников и настроить их против Него. Разумеется, происходило это не в само́м доме во время еды – фарисеев туда наверняка не приглашали, да они и не приняли бы такого приглашения. Поэтому последующие разговоры следует представить себе уже на улице, после окончания трапезы. С этим согласуется и то, что, по Марку, начальник, о котором пойдёт речь в стихе 18, встречает Иисуса у берега моря (Мк. 5:21).

Господь слышит злонамеренный вопрос фарисеев, обращённый к ученикам, – они и задавали его достаточно громко, чтобы Он услышал, – и резко отвечает им. (12) «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные». Если бы у них была истинная религиозность и хотя бы простое человеческое сострадание, они поняли бы, что сбившиеся с правого пути подобны больным – им нужен бережный уход, а не презрение, ещё дальше отталкивающее их от покаяния. Поэтому пусть прежде пойдут, перечитают своих же пророков и подумают над словами: (13) «Милости хочу, а не жертвы» (Ос. 6:6). «Жертву» здесь нужно понимать широко, как богослужебный культ вообще. Как и пророки, Спаситель вовсе не отвергает культа как такового. Но если в сердцах участвующих в нём нет смиренной любви, то самые великолепные празднества и богослужения становятся мерзостью перед Богом. Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя, – говорит об этом Господь через пророка Исаию (Ис. 1:10–20); и это слова, которые и сегодня заслуживают самого серьёзного внимания. «Ибо Я пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию» – именно в этом состоит служение, для которого Отец послал Иисуса: духовно исцелить людей. Этими словами, на первый взгляд как будто оправдывающими фарисеев, Господь в действительности износит над ними приговор. Они-то считают себя праведниками, которым Небесный Врач не нужен, поскольку Он пришёл для грешников. Но грешны все люди, – спасение же даётся лишь тем, кто сознаёт свою греховность.

(14) Теперь к беседе присоединяются ученики Иоанна Крестителя. Вообще нужно иметь в виду, что подобные разговоры, конечно, не были столь краткими, как передают их евангелисты, сжато излагающие лишь самое существенное. В действительности шёл живой обмен репликами между разными участниками, как обычно бывает при таких беседах. Если сопоставить Матфея, с одной стороны, и Марка и Луку – с другой, то складывается впечатление, что обе группы здесь выступают сообща. Фарисеи укоряют Спасителя косвенно, обращаясь к Его спутникам; затем в разговор вступают ученики Иоанна и обращаются со своим упрёком уже непосредственно к Иисусу.

Конечно, ученики Иоанна вряд ли действовали заодно с фарисеями. Их учитель отнюдь не был другом последних (ср. 3:7 и далее). После смерти Иоанна они, очевидно, находились в добрых отношениях с Иисусом (ср. 14:12). Но пока их учитель был жив, понятная привязанность к нему удерживала большинство из них от перехода к Иисусу. К тому же места́ служения Иоанна и Иисуса были различны – Спаситель намеренно удалился из той области, где проповедовал Иоанн (Ин. 4:1 далее); кроме того, до поры до времени Он ещё не выступал открыто как Мессия. То, что в данном случае ученики Иоанна присоединяются к фарисеям, имело особую причину. Из Мк. 2:18 можно заключить, что как раз на этот день приходился пост, соблюдавшийся обеими группами, – возможно, это был понедельник или четверг, когда благочестивые иудеи охотно постились (см. об этом комм. к 6:14). Поэтому и тех, и других особенно задевает, что именно сегодня ученики Иисуса, весело переговариваясь, возвращаются с «большого угощения» мытаря Матфея. Люди, к сожалению, часто бывают столь ограничены, что судят о благочестии других исключительно по своей мере и своему религиозному деланию.

Прежде всего Спаситель отвечает на прямой вопрос учеников Иоанна, почему Его ученики теперь не постятся. Для этого Он пользуется образом брака и брачного пира – одним из центральных новозаветных образов, уже подготовленным Ветхим Заветом и хорошо знакомым ученикам Иоанна, если те вообще понимали своего учителя (ср. Ин. 3:29). В этом образе ученики Иоанна должны были распознать, что Иисус указывает им на Себя как на Мессию, Который готовится при содействии Своих друзей-апостолов сочетать браком с Собой только что основанную Им Церковь. (15) Они могли понять и то, что́ Иисус имеет в виду под таинственными словами «придут дни, когда отнимется у них жених». Греческое ἀπαρθῇ означает здесь не мирный уход, а отнятие, насильственное удаление, – вопреки мнению рационалистической критики Иисус уже здесь ясно и определённо говорит о Своей насильственной смерти. Но и Иоанн Креститель по крайней мере намекал на это (Ин. 1:36).

Тем более этот образ ясно показывал Иоанновым ученикам – гораздо яснее, чем нам, – что при таких обстоятельствах ученики Иисуса не могли «печалиться». Иудейская свадьба была большим праздником. Уже в предшествующую ей субботу отец невесты обычно устраивал у себя небольшое празднество. Главное же торжество начиналось с праздничного шествия в дом отца невесты, откуда её затем уводили к жениху. Тогда на улицу выходили все, кто только мог ходить. «Шестидесятилетняя бежит за звуком бубна, как шестилетняя», – говорил равви́ Хисда́. И это относилось не только к женщинам. Даже серьёзный раввин прерывал занятия, чтобы вместе с учениками проводить невесту, поскольку это считалось особенно похвальным делом любви. Под музыку и удары бубнов процессия трогалась в путь. С миртовыми ветвями в руках сопровождавшие пели и плясали перед женихом и невестой, чьи головы украшали венки. От шествия распространялся аромат дорогого нарда; из сосудов лились мирра и вино, а в народ бросали всевозможные сладости, особенно обжаренные зёрна, приготовленные с миндалём, корицей и сахаром, – любимое лакомство и детей, и взрослых. Невеста сидела в носилках с распущенными, длинно ниспадающими волосами и открытым лицом, чтобы все могли любоваться её красотой. Толпа выражала своё восхищение ею, не скупясь на слова. Со всех сторон раздавались возгласы: «прекрасная и милая невеста!» – или, в более поэтической форме: «ни румян, ни пудры, ни завитых локонов – и всё же серна, исполненная прелести!» Впрочем, по-видимому, не обходилось и без язвительных замечаний в адрес «той, что сидит там в ящике». По прибытии в дом жениха гости приглашались на свадебный пир. Но одной трапезой дело не ограничивалось. Если невеста была девицей, праздник продолжался семь дней, если вдовой – три дня; и порой веселие заходило так далеко, что даже присутствовавшие раввины бывали «изрядно навеселе». Равви Хамнуна́ однажды не нашёл иного способа образумить разгулявшееся общество, как напомнить ему о смерти: «Горе нам, что мы должны умереть! Горе нам, что мы должны умереть!»

Ответив так на вопрос, почему Его ученики сейчас не постятся, Спаситель даёт вслед за этим и другой, гораздо более широкий и принципиальный ответ. Новозаветное благочестие по самой своей сути настолько отличается от иудейского, что уже вовсе не вмещается в его прежние формы.

Иисус раскрывает эту мысль с двух сторон. (16) Ни один разумный человек не станет пришивать к старой одежде заплату из новой – буквально: ещё не валяной, то есть не уплотнённой и не давшей усадки, – или не стираной ткани. Иначе новая ткань, впервые намокнув и затем сев, станет рвать вокруг себя старую, обветшавшую материю. Так и некоторые установления, когда-то несомненно бывшие нужными, но исполнившие своё назначение, со временем устаревают настолько, что их уже невозможно преобразовать, просто прибавив к ним что-либо новое. К таким установлениям относится старая синагога с её формами благочестия, основанными на фарисейском понимании праведности (ср. комм. к 5:20). С другой стороны, новая религия Иисуса, всецело основанная на благодати и внутренней жизни, представляет собой нечто настолько принципиально новое, что уже не вмещается в старые формы. (17) «Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают». Вино обычно хранили в цельных шкурах овец или коз; отверстия у шеи и ног зашивали или туго перевязывали ремнями, а иногда мехи изнутри и снаружи обмазывали смолой. Иисус вовсе не хочет этим сказать, будто в новозаветной религии больше не будет ни богослужения, ни аскезы. Только что Он Сам подчеркнул, что после Его ухода ученики вновь будут поститься. Но сама суть этой аскезы – по крайней мере, если понимать и осуществлять её правильно, – уже совсем иная.

Эти два ответа заслуживают самого серьёзного внимания применительно и к другим сферам жизни. Как бы дорого нам ни было старое, как бы мы ни хотели сохранить его, когда жизнь ставит нас перед новыми обстоятельствами, – мы должны понимать, что некоторые старые установления, пусть некогда весьма ценные, возникли при иных условиях и со временем могут перестать исполнять своё назначение. Человеку свойственно держаться за старое, и из привязанности к нему он нередко пытается исправить положение новыми заплатами. Но старому зачастую уже ничем не поможешь, а развитие нового этим лишь тормозится. Молодому вину нужны новые мехи. У Луки Иисус, словно в оправдание такой привязанности к старому, добавляет: «И никто, пив старое вино, не захочет тотчас молодого, ибо говорит: старое лучше» (Лк. 5:39). И это тоже верно.

---