Жан-Пьер де Коссад.

О всецелом предании себя Божественной воле

Глава III. Об искушениях, сопровождающих состояние всецелого предания себя Божественной воле

§ 1. О неразумности нашего вмешательства

Первое искушение состоит в осуждении и недовольстве со стороны людей, считающихся мудрыми и благочестивыми.

Нет пути надежнее, чем путь предания себя воле Божией; нет пути легче, приятнее, яснее и менее подверженного возможности заблуждения. На этом пути человек истинно любит Бога и исполняет свой христианский долг. Он приступает к таинствам и неукоснительно совершает общеобязательные дела внешнего благочестия; он повинуется начальникам, выполняет обязанности своего состояния; он терпеливо отражает нападки плоти, мира и диавола. Никто не бывает внимательнее и рассудительнее в исполнении всех своих обязанностей, чем человек, идущий этим путем.

Но если это так, почему же человека, вставшего на сей путь, преследуют многочисленные противоречия? Чаще всего происходит следующее: когда такой человек, подобно прочим христианам, исполняет всё, что мог бы потребовать самый строгий богослов, от него всё равно ожидают соблюдения еще и дополнительных, не подходящих ему духовных деланий, к которым Церковь совершенно его не обязывает; если же он отказывается, его обвиняют в заблуждении. Но позвольте спросить: можно ли считать заблуждающимся христианина, который ограничивается исполнением Божиих заповедей и предписаний Церкви? Да, он, сверх положенного, не занимается ни богомыслием, ни созерцанием, ни духовным чтением, ни какими-то особыми делами благочестия, — но при этом содержит в порядке свои мирские дела и исполняет обязанности частной жизни? Можно ли сомневаться в чистоте его веры или подозревать его в заблуждении? Конечно нет. Напротив, такого христианина следует оставить в покое. И тем более недопустимо тревожить душу, которая не только исполняет заповеди не хуже других, но еще и совершает дела внешнего благочестия, которым другие либо не придают значения, либо вовсе о них не знают.

Предубеждение против подобных людей доходит до того, что утверждает: такая душа обманывает сама себя, потому что, выполнив всё, что предписывает Церковь, считает себя вправе свободно отдавать оставшееся время внутреннему действию Божию — внимать голосу благодати в те часы, когда никакая другая обязанность прямо тому не препятствует. Иными словами, ее осуждают за то, что она посвящает Богу то время, которое другие тратят на развлечения и житейские занятия. Разве это не вопиющая несправедливость? Об этом следует заявить ясно и твердо.

Если человек живет обычным порядком, ходит к исповеди раз в год — никто не говорит ему ни слова, разве что иногда советуют, и то не слишком настойчиво, сделать немного больше. Но стоит ему изменить жизнь и устремиться к большему совершенству, как его тут же начинают осыпать указаниями, советами, предложениями. Если он не хочет строго следовать этим предписаниям, его записывают в заблудшие, подозревают во всём худшем, и не стесняются говорить, что он-де плохо кончит.

Разве не ясно, что эти практики, как бы добры и святы ни были, в конце концов представляют лишь путь к единству с Богом? Зачем держаться пути, когда цель уже достигнута?

Тем не менее именно этого требуют от души, которую полагают заблуждающейся. Эта душа, как и другие, шла своим путем с самого начала; она знала, что делать, и делала это верно. Так зачем теперь связывать ее прежними практиками? С того момента, как Бог, в ответ на ее усилия, привел ее к счастливому единству с Собою, когда душа достигла состояния всецелой преданности Его воле и любви к Нему, прежние подходы утратили всякую ценность и остались лишь пройденным путем. С того часа, когда Бог всей Своей благостью сделался источником поступков души и освободил ее от всех трудов и забот, прежние пути стали лишними. Требовать вернуться к прежним путям и постоянно следовать им — значит заставлять душу оставить достигнутую цель и вновь вступить на путь, который к ней привел. Но если душа уже приобрела хоть немного опыта, всякая попытка наставлять ее извне оказывается бесплодной. Напрасно спешат за ней с громкими советами: она, затворив слух, останется непоколебимой и спокойной в той внутренней тишине, внутри которой она спокойно и плодотворно отдает себя любви к Богу. Это — средоточие, в котором она пребывает, или, если угодно, прямая линия, начертанная рукой Божией. Душа следует по этой линии: все ее обязанности ясны, и она исполняет их спокойно, без суеты. Всё остальное она оставляет в полной свободе, всегда готовая внимать малейшему зову благодати и предаться заботе Божественного промысла.

Бог открывает этой душе, что Он намерен быть ее Владыкой и направлять ее Своею благодатью. Он открывает ей, что она не может ограничивать собственную свободу, не посягая на верховные права Создателя. Душа ощущает, что, последуй она правилам тех, кто живет лишь собственными усилиями, вместо того чтобы поступать по внушению благодати, она лишилась бы многого из того, что потребно для исполнения предстоящего долга. Но поскольку никто сего не знает, ее судят за простоту. Хотя такая душа не осуждает других, одобряет все состояния и умеет различать степени духовного совершенства, самозваные мудрецы презирают ее, не будучи в силах оценить тихую и искреннюю преданность замыслу Божию.

Мирская мудрость не в силах принять постоянных странствий апостолов, которые нигде не имели долгого пристанища. Обычное понимание духовности не приемлет, чтобы души направлялись исключительно Божественным промыслом. Лишь немногие одобряют их. И всё же Бог, который наставляет людей через их ближних, никогда не оставляет сии души без встреч с теми, кто также предается Ему с простотой и верностью. Кроме того, такие души меньше зависят от духовного руководства, так как на предыдущих этапах они уже достигли своего состояния с помощью добрых наставников. Если они порой остаются предоставлены самим себе, это происходит потому, что промысл Божий сам лишает их духовных руководителей — посредством кончины оных или иного события. Тем не менее, такие души всегда готовы следовать совету, спокойно ожидая момента, назначенного Божественным промыслом.

Во время лишений они также порой встречают людей, которым, по внутреннему внушению Божию, могут доверять, хотя ничего о них не знают. Это знак того, что Бог использует их, чтобы дать такой душе некий совет, пусть и даже имеющий лишь временную ценность. Поэтому такие души испрашивают совета и следуют ему с наибольшим послушанием. Когда текущего совета нет, они следуют тем принципам, которые получили от своих первоначальных наставников. Так душа всегда получает надежное руководство — либо опираясь на прежние наставления, либо следуя совету новых наставников — и использует всё это, пока Бог не пошлет тех, кому она сможет довериться и кто откроет ей Его волю.

§ 2. О несправедливых выводах

Второе искушение пребывающих в состоянии предания себя Богу состоит в том, что они порой выглядят бесполезными и имеют попущенные Богом внешние недостатки.

Второе попускаемое Богом искушение душ, предавших себя Его воле, состоит в их кажущейся бесполезности и внешних недостатках. В их служении, скрытом и часто кажущемся миру совершенно бесполезным, нет ни чести, ни награды. Хотя, без сомнения, даже те, кто занимает выское положение, могут достигнуть состояния предания себя Богу. Не противоречит таковое состояние какой-то заметной добродетели или тому роду святости, что вызывает всеобщее почитание. И всё же у большинства душ, вознесенных к сему возвышенному состоянию, их добродетель известна одному Богу.

В этом состоянии души практически свободны от всех внешних обязанностей. Они мало приспособлены к мирским делам, к сложным заботам и ведению хозяйства; кажется, что они совсем бесполезны. В них заметны лишь слабость тела, ума, воображения и страстей. Они мало обращают внимание на происходящее, и в некотором смысле глупы, ибо не обладают потребным, по общему разумению, уровнем ума, образованности и культуры. Они подобны детям природы, еще не попавшим в руки наставников, которые воспитают их. У них есть заметные недостатки, которые, будучи простительны им, как детям, вызывают большее раздражение, ибо они всё-таки взрослые.

Бог отнимает у таковых душ всё, кроме невинности, чтобы у них не оставалось опоры, помимо Него самого. Но мир, не ведая сего тайного смысла, судит лишь по внешнему и не находит в них ничего в своем вкусе, что он мог бы оценить. Потому мир отвергает и презирает их, и кажется, что они подвергаются всеобщему порицанию. Чем больше присматриваются к этим душам, тем меньше их ценят и тем сильнее с ними спорят; никто толком не может составить о них ясного мнения. И хотя словно некий потаенный голос выступает в их защиту, люди предпочитают следовать своим предубеждениям, вместо того чтобы прислушаться к нему или хотя бы воздержаться от осуждения. Их поступки изучают, пытаясь вывести из них взгляды^[1], и, подобно фарисеям, не выносившим действий Иисуса, к ним относятся с таким предубеждением, что всё, что они делают, кажется либо смешным, либо преступным.

§ 3. О заниженной самооценке

Третье искушение пребывающих в состоянии предания себя Богу состоит в том, что они имеют самую низкую самооценку.

Хотя души, предавшие себя Богу, и так кажутся людям ничтожными, еще более жалкими они выглядят в собственных глазах. Во всём, что они делают или переносят, нет ничего, что не казалось бы мелким, унизительным, совершенно непримечательным. Их жизнь — сплошная обыденность. Внутри — тревоги и скорби, снаружи — противоречия и разочарования. Телом они слабы, им постоянно нужны отдых и утешение — полная противоположность той строгости и подвижничеству, которые восхищают нас у святых. У людей, предавших себя Божественной воле, нельзя найти ни великих подвигов, ни строгих постов, ни щедрой милостыни, ни горячей, деятельной ревности о вере. И, хотя они имеют общение с Богом верой и любовью, внутри себя они замечают лишь беспорядок. Сравнивая себя с теми, кого считают святыми, навыкшими к правилам и порядку, имеющими спокойный нрав и внешнюю благообразность, такие люди лишь сильнее презирают свое собственное несовершенство. Их недостатки гнетут их, приводят в смятение и становятся для них почти невыносимыми. Отсюда — вздохи и слезы, выражающие глубину их внутренней скорби.

Тут следует помнить, что Иисус Христос — Бог и человек. В Своей земной жизни как человек Он был унижен, хотя как Бог оставался исполнен славы. Души, предавшие себя Богу, видимым образом не имеют доли в Его славе, но полностью разделяют печаль и убожество Его страданий. Люди относятся к ним так же, как Ирод и его придворные — к Иисусу.

Таким образом, эти бедные души постоянно питаются — в чувствах и мыслях — отвратительной для них пищей, не дающей никакого утешения. Они стремятся к совсем иному, но все пути к святости, о которой они мечтают, остаются закрыты для них. Им приходится жить этим хлебом печали (Пс. 126:2), этим хлебом с примесью пепла, и испытывать непрерывное внутреннее и внешнее сокрушение сердца.

В их уме сложился образ святости, который причиняет им неутихающую скорбь. Воля стремится к этому идеалу, но не может его воплотить. Но так и должно быть: ведь Бог хочет умертвить в душе то самое тонкое, духовное, самое интимное ее стремление к совершенству — чтобы она, не находя опоры ни в чём земном и не имея ни малейшего удовлетворения, могла возложить всю любовь только на Него одного. Именно Он ведет ее таким путем, чтобы она не нашла радости нигде, кроме как в Нём Самом^[2].

Мне кажется, из всего сказанного нетрудно понять, что души, предавшие себя Богу, не могут заниматься тем же, чем и прочие: строить планы, тешиться желаниями, устраивать испытания совести, привязываться к определенным людям, составлять для себя правила жизни, планы по духовному чтению или принципы поведения. Всё это предполагало бы, что человек по-прежнему распоряжается собой, — а это совершенно несовместимо с состоянием всецелого предания себя Богу. В таком состоянии душа уступает Богу всякое право на саму себя: на свои слова, поступки, помыслы, решения, на употребление времени и на всё, что с этим связано. В ней остается лишь одно желание — исполнить волю своего возлюбленного Владыки, непрестанно прислушиваться к ней и в тот же миг приводить ее в действие.

Нет образа, который лучше передал бы такое состояние, чем слуга, внимательный ко всякому приказанию. Он не тратит время на собственные дела, но оставляет их ради того, чтобы ежеминутно служить своему Господину. Следовательно, этим душам не должно скорбеть о своей немощи, ибо их немощь и есть то, что позволяет им полностью принадлежать всесильному Владыке, способному творить чудеса самым слабым орудием, если только оно не сопротивляется.

Перенесем же без ропота то унижение, которые причиняют нам наши внешние проявления — унижение как в собственных глазах, так и в глазах людей. Лучше укроемся за этими внешними недостатками и будем радоваться о Боге, что принадлежит нам всецело. Обратим себе на пользу нашу видимую беспомощность, все наши нужды, заботы, постоянную зависимость от поддержки, наш неуспех, презрение других, страхи, сомнения, смятения — и обретем во всём этом единственное наше богатство и единственное утешение: Бога, Который именно таким способом подает нам Себя как наше единственное благо.

Бог хочет принадлежать нам в «бедном» виде, без тех сияющих признаков святости, которые вызывают восхищение у людей, ибо Он желает быть для нас единственной пищей и единственным предметом желания. Мы так слабы, что, если бы мы вдруг стали являть видимым образом духовную ревность, дела милосердия, добровольную нищету, строгость жизни, — мы бы немедленно сделали из этого повод к тщеславию. А ныне всё в нас непривлекательно, чтобы Бог стал для нас всей святостью и всей опорой; чтобы мир отвернулся от нас и оставил нам спокойное обладание сокрытым сокровищем.

Бог желает быть источником всякой святости в нас, и потому то немногое, что зависит от нашего собственного старания и деятельной верности, кажется ничтожным и даже как будто противоречащим святости. На деле ничто не может быть великим в очах Божиих, кроме нашего терпеливого перенесения того, что Он посылает. Посему не будем думать об этом, но оставим наше освящение на попечение Бога, который прекрасно знает, как его совершить. Всё зависит от Его недремлющего промысла и совершается большей частью без нашего ведома, часто неожиданно и вопреки нашим представлениям.

Будем же спокойно исполнять малые обязанности нашей деятельной верности, не стремясь к большим, ибо наши усилия препятствую тому, чтобы Бог отдал нам Себя. Мы станем святыми Божиими — святыми Его благодати и Его особого промысла. Он Сам знает, какое место нам назначить: предоставим же это Ему. И, не выдумывая ложных представлений о святости и пустых схем, удовлетворимся тем, чтобы непрестанно любить Его и просто идти путем, что Он нам начертал, — путем, почти ничтожным в наших глазах и презренным в глазах мира, но единственно верным.

§ 4. О недоверие к самому себе

Третье искушение пребывающих в состоянии предания себя Богу состоит в неопределенности и в кажущемся противоречии Божественной воле.

Для души, которая желает лишь одного — творить волю Божию, — нет мучительнее страдания, чем невозможность быть уверенной, что она действительно любит Бога. Прежде ее ум, будучи просвещен, видел, в чём состоит путь совершенства; ныне же всё это исчезло. Совершенство приходит к ней вопреки ее прежним представлениям, помимо всякого света, помимо всякого чувства.

Оно дается через скорби, посылаемые промыслом Божиим; через исполнение обязанностей настоящего момента; через внутренние склонности, в которых на первый взгляд нет ничего особенного, кроме того, что они не направленны ко греху, — и потому они кажутся далекими от сияющей высоты святости и необыкновенных подвигов добродетели. Бог и Его благодать приходят тайным, неясным образом: душа чувствует себя слишком слабой под тяжестью скорбей и испытывает неприязнь к своим обязанностям. Ее привлекают лишь самые обыкновенные, простые виды духовного делания. Образ святости, который она носит в себе, словно корит ее за убожество и малость. Жития святых, которые она читает, будто бы осуждают ее состояние — она не находит в них ни малейшего утешения. Перед ее взором сияет высокая, подвижническая святость, и душа сокрушается: у нее нет сил к ней подняться. Она не видит, что сама ее немощь — часть Божия замысла, и считает ее собственным малодушием.

Люди, известные своей великой добродетелью и высокой созерцательной жизнью, смотрят на нее свысока. «Странная это святость», — говорят они. Душа и сама считает также. Истомленная бесплодными попытками подняться над собственным состоянием, она чувствует себя покрытой позором и не находит ни перед собой, ни перед другими ни одного слова в свое оправдание. Она уверена, что погибает.

Размышления больше не помогают ей ни понять себя, ни разглядеть путь. Благодать будто бы оставляет ее. И всё же именно в этой утрате она вновь находит ту же благодать — но в новом образе, возвышающей и очищающей ее гораздо больше, чем раньше, хотя и таинственным образом.

Это — настоящий смертельный удар для души, ибо она теряет видимый образ Божией воли. Она больше не видит ее перед собой: воля Божия как бы отступает назад, чтобы незримо толкать душу вперед, став ее сокровенной движущей силой, а не ясным предметом, который можно наблюдать. Опыт показывает: ничто так не разжигает желания, как очевидность утраты. И вот душа томится, страстно желая соединиться с Божественной волей, и спускает самые глубокие воздыхания, не находя утешения нигде. Сердце, которое хочет лишь одного — обладать Богом, не может не привлечь Его к себе. Велико сие тайное действие любви: именно таким образом в душе утверждаются несокрушимая вера и твердая надежда. Здесь верят тому, чего не видел глаз, и ожидают того, что не приходило на сердце (1 Кор. 2:9).

Как непонятно для самой души это сокрытое действие, в котором она — и орудие, и заготовка! Всё, что она делает, кажется ей случайным, продиктованным естественными склонностями, и это ее глубоко оскорбляет. Когда в душе рождается слово — кажется, что говорит она сама. Душа не различает, каким духом движима. Самый Божественный голос внушает ей страх. Всё, что она делает или испытывает, кажется ей неправильным и недостойным. Другие представляются ей несравненно выше, и она чувствует себя ничтожной в сравнении с ними. Она не доверяет собственному суждению и ни в одной мысли не может быть уверена. Она покорно принимает малейший совет уважаемого человека. А то, что Бог удерживает ее вдали от всякой великой и блистательной добродетели, погружает ее в еще большее уничижение.

Но и это уничижение не воспринимается душой как добродетель: скорее как справедливое возмездие. Удивительнее всего то, что в собственных глазах души (а также в глазах тех, кому Бог не посылает света) она выглядит движимой чувствами, противоположными добродетели: упрямством, непослушанием, строптивостью, самомнением, гневливостью — и будто бы нет лекарства от этого. Чем усерднее она старается эти состояния победить, тем больше они усиливаются — потому что именно ими Бог разрушает ее самонадеянность и готовит к союзу с Собой.

Но как раз в этом мучительном испытании и скрывается главный подвиг состояния предания себя Богу. Всё вокруг будто бы стремится сбить душу с узкого пути любви и простого послушания. Требуется великая стойкость, чтобы сохранить верность в простых, заурядных обязанностях и продолжать исполнять свою партию в том песнопении, что звучит так, как если бы душа ошиблась и сфальшивила — в то время как благодать втайне поет другой голос. Душа этого голоса не слышит, но, если у нее окажется мужество позволить громам греметь, молниям сверкать и буре бушевать, сохраняя при этом твердость шага — в любви, послушании, в долге и в приверженности своему пути, — то ее можно сравнить с душой Иисуса во время страстей, когда Спаситель твердо шел к тому, чтобы исполнить волю Отца, и любовь налагала на Него труд, казавшийся совершенно несообразным достоинству столь святой души, как Его душа. Сердца Иисуса и Марии во мраке самой страшной ночи также позволяли тучам сгущаться и буре реветь. Столько всего вокруг казалось противным замыслу Божию и бросало вызов их чувствам! Но, лишенные всякой опоры, они не поколебались. Они смотрели только на то, что им надлежало делать, а остальное оставляли Богу — пусть Он поступает, как желает. Они несли весь тяжкий груз Божественного действия. Они стонали под ним, но ни не переставали нести. Они верили: всё будет хорошо, если только они не свернут с пути, а прочее предоставят Богу.

§ 5. О жизни веры

Плодом всех этих искушения становится образ жизни души, послушной Богу.

Из всего сказанного выше ясно, что на пути чистой веры всё происходящее — духовное, телесное, внешнее — имеет в себе признаки смерти. И это неудивительно: такова природа состояния всецелого предания себя Божественной воле. У Бога есть замысел относительно души и под этим покровом Он успешно приводит его в исполнение. Под «покровом» я понимаю неуспехи, телесные недуги и духовную немощь. Всё становится благом в руках Божиих, ибо как раз тем, что тягостно для природы, Он готовит осуществление Своих величайших замыслов. «Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, всё содействует ко благу» (Рим. 8:28). Он выводит жизнь из тени смерти; потому, когда природа страшится, вера, принимающая всё в добром смысле, исполнена мужества и уверенности.

Жить верой — значит жить радостью, доверием и твердой убежденностью во всём, что должно нужно сделать или претерпеть в каждый момент согласно Божественному промыслу. Чтобы возжечь и поддерживать такую жизнь, Бог позволяет душе быть захваченной бурными водами страданий, тревог, трудностей, усталости и неудачи, ведь, чтобы найти Бога во всём этом, потребная вера. Божественная жизнь дается ежеминутно — не явно, но вполне определенно — и под самыми различными видами: под видом смерти тела, под видом мнимой утраты души, под видом расстройства всех земных дел. Во всём этом вера находит себе пищу и опору: она пронзает всё и держится за руку Бога, подателя жизни. Всё, кроме греха, верующая душа принимает с доверием, как покров Бога, близкое присутствие Коего устрашает душу, но в то же время укрепляет ее способности.

И действительно, великий Бог, Утешитель смиренных, в самой мрачной тьме подает душе внутреннюю уверенность в том, что ей нечего бояться, если только она позволит Ему действовать и полностью отдастся Ему. Душа скорбит, считая, что утратила Возлюбленного, но всё же нечто внутри уверяет ее, что она обладает Им. Она тревожится и смущена, но в самой глубине ее есть некие неведомые причины крепко держаться Бога. «Истинно Господь присутствует на месте сем, а я не знал» (Быт. 28:16). Ты ищешь Бога, а Он — везде; всё говорит о Нём, всё дарует Его. Он идет рядом, окружает тебя, обитает внутри тебя — там живет, а ты всё ищешь Его. Ты ищешь собственное представление о Боге, тогда как Сам Бог — полностью твой. Ты ищешь совершенства, а оно — во всём, что предстает тебе. Твои страдания, твои действия, твои внутренние движения — это те формы, под которыми Бог подает тебе Себя Самого, тогда как ты тщетно стремишься к возвышенным представлениям, которые Он вовсе не собирается принимать, чтобы пребывать в тебе.

Марфа старалась угодить Иисусу, готовя для Него изысканные блюда; Мария же довольствовалась просто быть с Ним так, как Он Сам желал даровать Себя ей^[3]. Но когда Мария искала Его в саду по тому образу, какой сложился у нее в уме, Он уклонился от нее, явившись как садовник^[4]. Апостолы видели Иисуса, но приняли Его за призрак^[5]. Бог скрывается, чтобы возвести душу к состоянию чистой веры, чтобы научить ее находить Его под всяким образом. Когда же душа распознаёт эту Божественную тайну, Бог более не скрывается от нее. Душа говорит: «Вот, Он стоит у нас за стеною, заглядывает в окно, мелькает сквозь решетку» (Песн. 2:9).

О, Божественная Любовь! Сокрой Себя, переходи от искушения к искушению, в зависимости от способностей души, разрушай и смешивай все привычные представления. Пусть душа блуждает без света и не знает, каким путем следовать. Прежде она находила Тебя в обычных Твоих обиталищах — в тишине, в молитве, в страдании; даже в утешениях, которые Ты давал другим, — в беседе, в делах. Но ныне, испробовав всё, чтобы угодить Тебе, она должна оставаться в стороне, ни в чём не видя Тебя, как прежде. Пусть бесплодность всех ее усилий научит ее искать Тебя в Тебе Самом — то есть искать Тебя повсюду, во всём без различия и без размышлений. Ибо, о, Любовь, какое заблуждение — не находить Тебя во всём добром и во всяком создании! Зачем искать Тебя под иными образами, нежели те, под которыми Ты Сам желаешь даровать Себя? Чем меньше можно видеть и чувствовать — тем больше места для веры и послушания. Разве Ты не питаешь корень, сокрытый под землей? И не можешь ли Ты, если пожелаешь, сделать плодоносной эту тьму, в которой Тебе угодно меня удерживать?

Живи же, малый корень моего сердца, в глубине невидимого сердца Божия; и Его силой пусть из тебя произрастут ветви, листья, цветы и плоды, которые, хотя ты их не видишь, служат радостью и пищей другим. Без оглядки на собственные стремления, подавай тень, цветы и плоды другим. Пусть всё, что прививается к тебе, получает неведомый сок, узнаваемый лишь по росту привитых ветвей. Сделайся всем для всех (1 Кор. 9:22), а в отношении себя оставайся преданной Богу и безразличной ко всему. Оставайся в темной и тесной темнице своего ущербного кокона, словно шелкопряд, покуда тепло благодати не предаст тебе вид и не освободит тебя. Затем вкушай любые листья, какие она тебе предложит, и не жалей — в деятельном самоотвержении — прежней тишины, которую ты утратила. Остановись, когда Божественное действие пожелает остановить тебя, и будь довольна тем, что в чередованиях покоя и деятельности, в непостижимых переменах ты утрачиваешь все прежние представления, правила и пути, чтобы принять те, которые назначает тебе само Божественное действие. Так ты будешь в тайне прясть свой шелк, не видя и не чувствуя, как именно ты это делаешь. Ты будешь осуждать в себе зависть к тем, кто еще неподвижен и словно мертв, — потому что они еще не достигли того места, где ты уже пребываешь; ты будешь по‑прежнему ими восхищаться, хотя сама давно их превзошла. Пусть твоя печаль в оставленности продолжается, покуда ты прядешь шелк, в который однажды будут облачаться князья мирские и церковные, и самые разные души.

И что же станет с тобой после этого, малый шелкопряд? Каким образом выйдешь ты на волю? О, чудо благодати, указующее душам столь многоразличные пути! Кто может угадать, куда поведет тебя благодать? И кто мог бы догадаться, что делает природа с шелкопрядом, если бы не видел того сам? Достаточно дать ему листья — и природа совершает остальное.

Так никакая душа не знает, откуда она приходит и куда идет; из какого замысла Божия вывела ее премудрость, к какой цели ведет. Остается лишь полностью, без лишней суеты предать себя Богу и позволить Божественной премудрости действовать без вмешательства наших раздумий, примеров и способов. Нужно действовать, когда настает время действовать, и останавливаться, когда настает час не делать ничего — и пусть всё вокруг рухнет, если так надо. Так, действуя или бездействуя согласно зову Божию, душа, предавшая себя Его воле, незаметно совершает нечто или же оставляет несовершённым, сама не зная, к чему это приведет. И после многих перемен совершенная душа получает крылья и воспаряет к небу, оставив на земле богатый урожай, которым предстоит питаться другим.

---